Второй голос в тексте — это собственно "Цистерна", рукопись молодого интеллигента, который жил "под" протагонистом в "этажерке" (так "пережиток" "царского" прошлого обзывает советские многоэтажки). А потом съехал, как подумал сосед-старик поначалу. А как выяснилось позднее, умер от холеры. Два жильца не общались между собой, и рукопись попала к старшему из них случайно, через пионеров — сборщиков макулатуры. Стала для него настоящим открытием, лучом света в непроглядном советском мраке, даром что вещи, описанные там, никак не назовешь ни радостными, ни обнадеживающими.
Содержание этой папки — в основном монологи советских людей, обитателей бесконечной советской окраины, обращенные к невидимому собеседнику. Живые, яркие, наглядные, очевидно во-многом взятые из реальной жизни, эти излияния дают выпуклую, сочную и беспощадную картину быта и сознания русского человека в том состоянии, до которого он докатился к эпохе раннего брежневизма.
Череда своеобразных и одновременно типичных персонажей, изломанных, испитых, людей зачастую скверных и полудиких, но и со страшной же судьбой.
Текст воспринимается двойственно. С одной стороны, убожество и деградация должны нагонять тоску и угнетать тем более, чем реалистичнее и убедительнее преподносит их автор. С другой, с литературной и социально-физиологической точки зрения написано это блестяще. И нельзя не наслаждаться превосходной литературной работой, хотя речь в ней идет о вещах не просто отталкивающих, а по-настоящему страшных.
Ну и, наконец, меньшая составляющая повествования — это притча (которая с одинаковым успехом может являться и, возможно, является реальной историей) о путешествии бочки с метиловым спиртом в далекую и безнадежную Тюмень. Там она стала причиной массовых смертельных отравлений, настоящего мора.
Периодически и "дореволюционный протагонист" предлагает нам картинки провинциального быта 1970–1971 годов. И от них веселее никак не становится.
Покойный же сосед его беседовал не только с морально изуродованными советскими "орками". Но и с людьми совсем другого рода — набожными, верующими. Рассказы о репрессиях, ссылках, разрушении церквей и "революционном" беззаконии должны, на мой взгляд, находить отклик в сердце читателя вне зависимости от его политических убеждений и взглядов ни историю России. Настолько хорошо это сделано Ардовым, сила писательского таланта, ничего не попишешь.
Христианство у Ардова народное, стихийное. Это живое спонтанное чувство. И в то же время это именно христианство, порожденное естественным порывом к Богу,
а не богословскими штудиями, но и не некий род народного полуязычества, смешанного с примитивным магизмом, что часто называют "православием" в современной России.
Как я ни "заряжен" в последнее время против РПЦ и клерикализма, но когда читал в "Цистерне" рассказы бабушек о "нарушенных" в советское время "церквах", не мог не откликнуться на это сочувствием, негодованием и этими столь узнаваемыми усталой растерянностью и страхом перед тем, что нет у России предела во зле.
Ненависть старика, от лица которого ведется повествование, — к "большевикам". Она безнадежная, придушенная, несет в себе что-то жалкое и сообщает это свойство всему его образу. "Подпольный человек" на новый лад. Смертельно обиженный, неврастеничный, исковерканный.
Да и его ностальгия по старым, досоветским временам иногда доходит почти до пародии на самою себя,
напоминая о незабвенном китчевом "хрусте французской булки". "Ах, все профурыкали, все пропили, все проели — в тестовском трактире, в Праге, у Яра, в Стрельне — суп из бычачьих хвостов, поутру проснувшись…" Или его страдания по замурованному в клетушке буфету — после перепланировок и "уплотнений" господского дома, ставшего коммуналкой. По ушедшей в безвозвратное прошлое жизни…
А вот тема восторжествовавшего "хама": "Мать со своими примерками, отец в пенсне со своим "Русским словом", Дорошевича читали, по Льву Толстому скорбели, Керенскому аплодировали… А больше всего боялись угореть… Эх, дурачье, дурачье, не дров надо было страшиться, не голубых огоньков в печке, а того, кто эти дрова пилил, колол, приносил в охапке, вваливаясь в квартиру с мороза и топая сапогами…"
Записанное автором рукописи свидетельствует, что свинства и грязи хватало и в прежней русской жизни. И как часто бывает в России, зло является не следствием чьего-то конкретно злого умысла, а словно бы вырастает из самой ткани бытия и неразвитого сознания, мутного, полудикого, полудетского, чреватого страшным. "Дедушка чудил много. Достаток был. Вот, помню, запил он. Глядим, во дворе в самой грязи лежит, только торчит борода. Подняли его, в дом внесли. Вымыли, уложили на кровать. А он опять в окно вылез, да и в борозде и лег".
Вот так посмотришь, а какая связь между дурным дедушкой и массовыми расстрелами, голодом, миллионными гекатомбами? Если подумать, самая что ни на есть прямая.
В конце концов и ненавидящий совдеп жалкой и отравляющей его самого ненавистью старик формулирует: "Я прекраснейшим образом отдаю себе отчет, что не они, вернее не они одни тут виною…
Они вступили в естественный и тесный союз со всем, что было самого отвратительного в достопамятном старом времени, — срослись с безалаберностью, с ленью, с добровольным рабством, с удручающим отсутствием самоиронии, с бахвальством, со всем тысячелетием беспорядка и бестолковщины, уже царившей на Руси…"
Как протагонист не выступает адвокатом царского "старого порядка", жалеет о нем, но его не оправдывает, так и вся книга Михаила Ардова — хорошая прививка от ностальгии по советскому. В том числе по "застою", считающемуся самым благополучным его периодом. Грязи, дегенерации, неразвитости, дикости, хамства, чудовищного, повального и самоубийственного алкоголизма, уголовщины тогда было не меньше, чем теперь. Напоминание об этой советской "чернухе", возможно, главная ценность романа.
Свет надежды у Ардова начинает брезжить только в конце книги. И проглядывает он в православном монашестве, а точнее, в одной его конкретной форме — инночестве. Безусловно, это не может быть лекарством от социальных язв и скорбей. Максимум — прибежищем для тех, кто хочет спастись от советско-российских нечистот. "Если останутся в мире хотя бы три праведника, то не погибнет мир…" Хотя после чтения "Цистерны" Апокалипсис может показаться не худшим выходом.
Вы можете оставить свои комментарии здесь
Антон Семикин
Ошибка в тексте? Выделите ее мышкой и нажмите Ctrl + Enter
Уважаемые читатели!
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны»)
Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
